|
У первенцев всегда все в первый раз. 
Капиталистическая утопия была такой же идиотской, как и коммунистическая, но насилие в ней было неявным. Благодаря своему образу она и победила в холодной войне: конечно, люди подыхали и в Америке, и в России, но у тех, кто подыхал в Америке, была свобода выбора.
Когда открываешь мир вокруг себя, важна каждая мелочь.
В соседнюю башню врезался второй самолет. Значит, это не катастрофа, а террористический акт. Кто это сделал? Это могли сделать многие. Америку ненавидит немыслимое количество людей. В том числе и американцы. Но ведь я же не питаю ненависти к остальному миру. Я считаю, что он грязный, старый и слишком сложный, вот и все. Честно говоря, мне на него абсолютно наплевать. Его, остальной мир, взрывать бесполезно: он и так уже умер. Безумие, абсурд...
Терпеть не могу фатализм, лучше энергия отчаяния, буйство природы, инстинкт самосохранения. Я признаю себя побежденным, только когда разобью себе плечи об эту дверь.
Французы чванятся своей древностью, словно образцовые служащие, подсчитывающие размер пенсии. На нас давит тяжесть веков. Франция, Египет, Великобритания, Марокко, Голландия, Португалия, арабы, Турция правили нашей планетой по очереди и колонизировали Землю. Спасибо, мы это уже проходили, и слава богу, что избавились от колоний, от них одна головная боль. А вот Соединенные Штаты со своим юношеским энтузиазмом еще хотят посмотреть, каково это – быть владыкой мира. Старые нации давным-давно отреклись от трона, но американцы умилительны в своем беспамятстве: в конце концов, они тоже были колонией, должны бы помнить, насколько их раздражало иностранное господство.
Надежда - самая болезненная вещь на свете.
У Америки был один враг – Россия. Очень практично иметь одного большого, ясно обозначенного врага, тогда у остального мира есть выбор. Что вы предпочитаете: полные магазины или пустые? Хотите иметь право на критику или обязанность заткнуться? Сегодня, лишившись своего антипода, Америка стала Властелином, которого так и хочется свергнуть. Америка стала своим собственным врагом.
Когда здания исчезают, только книги могут хранить о них память. Вот почему Хемингуэй перед смертью писал о Париже. Потому что он знал, что книги прочнее зданий.
В дождь все кажется красивее, но он ничего не смывает, тем более наши грехи.
Слава - она как брак или старость, она делает человека предсказуемым. Свобода - это когда ты одинок, молод и безвестен.
К несчастью, жизнь унизительна в своей простоте: мы изо всех сил убегаем от родителей, а потом превращаемся в них.
Каждое десятилетие изобретает собственную болезнь. В 80-х это был СПИД. В 90-х - шизофрения. В 2000-х - паранойя.
Терроризм не уничтожает символы, а рвет на куски людей из плоти и крови.
Нельзя оставаться с человеком, которого уже не любишь, надо хранить верность только любви и по мере возможности слать общество подальше.
Катастрофы полезны: после них хочется жить.
Алкоголь - он как любовь: до чего же хорошо в начале.
Одиннадцатое сентября имело два диаметрально противоположных следствия: любезность внутри страны и жестокость вне ее.
Большая проблема Соединенных Штатов в том, что они хоть и хозяйничают в мире, но больше ему не хозяева.
Ночь - вполне подходящий термометр, чтобы понять, болен город или вполне здоров.
Шума от падения соседней башни было не больше, чем от разломанной пригоршни спагетти. Наверно, такой же звук бывает от горного обвала. Сухой треск. Массовое убийство не грохочет, как гром, массовое убийство хрустит, словно надкушенное печенье. Или короткий водопад, только вместо воды – бетон.
Почему мы все хотим быть художниками? Кругом одни мои одногодки – кто пишет, кто играет, кто поет, снимается в кино, занимается живописью или сочиняет музыку. Что, все они ищут красоты или правды? Это только предлог. Они хотят быть знаменитыми. Мы хотим быть знаменитыми, потому что хотим, чтобы нас любили. Мы хотим, что нас любили, потому что все мы подранки. Мы хотим иметь какой-то смысл. На что-нибудь сгодиться. Что-то сказать. Оставить по себе след. Не умереть. Восполнить отсутствие значимости. Мы хотим перестать быть абсурдными. Нам мало делать детей. Мы хотим быть интереснее соседа. А он тоже хочет попасть на телевидение. Это что-то совсем новенькое: наш сосед хочет быть интереснее нас. С тех пор как Искусство ударилось в нарциссизм, все друг другу завидуют.
Производство игрушек стало одной из основ американской промышленности. Каждый день открывается новый мегастор «Дисней» или «Тойз-Ар-Ас». Это места, где родители тратят все больше и больше денег, чтобы искупить свою вину. Это места, где дети бегут от реальности, заменяя ее подарками. Это мегасторы, где дети и родители спасаются друг от друга.
Я думал, делать детей - лучший способ победить смерть. Ничего подобного. Можно умереть вместе с ними, и тогда никого из нас как будто и не было на свете.
В Америке грандиозно все, даже теракты.
Странное чувство - видеть все издалека, с расстояния неминуемой гибели. Насколько прекраснее становится мир, когда вас в нем почти уже нет!
Я уже несколько дней пытаюсь понять, что изменилось в атмосфере Нью-Йорка (после 11.09.2001). И только что понял: Америка открыла для себя сомнение. Они не знали Рене Декарта. Фрейд стал для них чумой, но райская страна моих родителей не имела опыта Сомнения. А вот теперь, куда ни глянь, я вижу лишь Сомнение, закрадывающееся в идеал США. И не только у людей. Машины сомневаются. Супермаркеты сомневаются. Паркинги ни в чем не уверены. Бездействующие церкви, превращенные в дискотеки, силятся понять, что же они такое. Пробки на дорогах уже не уверены в своей необходимости. Шикарные магазины вопрошают, стоит ли все это труда. Красные огни светофоров горят недолго. Рекламные афиши стыдятся. Самолеты страшатся внушать страх. Здания предпочитают ничего не знать. Америка вступила в эру Рене Декарта.
Ненависть, которую внушает Америка, сродни любви. Если кто-то настолько вас ненавидит и хочет, чтобы и вы его ненавидели, значит, этот кто-то добивается вашего внимания. Значит, этот кто-то бессознательно любит вас. Бен Ладен, сам того не зная, обожает Америку и хочет, чтобы она любила его. Он бы не тратил столько сил, если бы не хотел, чтобы Америка постоянно думала о нем.
Быть мертвецом в будущем легко. Труднее быть мертвецом в настоящем.
Единственно интересные сюжеты – это сюжеты табуированные. Надо писать о том, что запрещено. Французская литература – долгая история непослушания. Сегодня книги должны делать то, чего не делает телевидение. Показывать невидимое, говорить несказанное. Может, это невыполнимо, но в этом смысл литературы, ее миссия.
Если вернуться на восемь поколений назад, все белые американцы окажутся европейцами. Мы с ними похожи, и пусть мы не все американцы, но наши проблемы – это их проблемы, и наоборот.
Моя жизнь рушится, но этого никто не видит, потому что я человек воспитанный: я все время улыбаюсь. Я улыбаюсь, потому что думаю, что если скрывать страдание, то оно исчезнет. И в каком-то смысле это правда: оно незримо, а значит, не существует, ибо мы живем в мире видимого, материального, осязаемого. Моя боль нематериальна, ее как бы нет. Я отрицаю сам себя.
С какого возраста начинаешь просыпаться усталым?
Небоскребы - роскошная вещь, потому что позволяют человеку возвысится над самим собой. Любой небоскреб - это утопия. В человеке с древности живет неизбывный фантазм - самому воздвигнуть горы. Возводя башни до облаков, человек доказывает себе, что он более велик, чем природа. И это чувство в самом деле приходит на вершине бетонно-алюминиево-стеклянно-стальных ракет: горизонт принадлежит мне, я говорю "до свидания" пробкам, канализационным люкам, тротуарам, я человек, парящий над землей. Чувствуешь не упоение своим могуществом, а скорее гордость. Гордость без всякой гордыни. Просто радость от сознания того, что способен взобраться выше любого дерева.
Конец света - это миг, когда сатира становится реальностью, когда метафоры реализуются буквально, а карикатуристы чувствуют себя сопляками. |
|
