|
... Я раскрываю окно и вижу: дождь. Я вдыхаю воздух и чувствую: дождь. Я слушаю музыку и слышу: дождь. Армия капель устремилась в атаку, впиваясь губами в землю, жадно хватая посеревшую зелень, с грохотом падая в застоявшийся пруд. Водяные струи, звонко улюлюкая, скатывались с крыш, с беззаботностью ребенка отдаваясь полету...
Дождь пел, и я была его слушательницей. Он пел для меня. Пел о теплом ветре и соседской кошке, о вкусе малины, о солнце, о детях и о любви. Он манил меня, притягивая к себе, нашептывая нежные словечки и сказочные обещания. Он был неутомим. Его мокрые руки выталкивали меня во двор, теплые пальцы гладили мои щиколотки, а лужи смотрели на меня моими глазами. И я не устояла. Я отдалась ему, растворилась в его страсти, стала зыбкой и прозрачной, без мысли и тени, без скорби и грусти, без боли и зла. Глаза мои стали озерами, а сердце – бескрайним морем, в котором отражались ветер и облака. Я стала весной, я стала стихией, я открыла себя навстречу ветру и стала ветром сама. Я чувствовала, что люблю дождь больше всего на свете... январь 1998
... Я люблю тебя.
Да, я очень люблю тебя за то, что ты есть, за то, что утром, просыпаясь, я вижу тебя, и за то, что ночью ты мне снишься.
Люблю тебя за все, что ты для меня сделал, люблю за твою ласку и беспечность, за суровость и за счастливые минуты, когда ты позволяешь мне любоваться тобой.
Люблю тебя за все то, что ты открыл для меня – за цветы, за утренний щебет соловья, за мистические облака, на которые я, благодаря тебе, могу смотреть часами, за терзающий душу сказочный закат солнца, за эту немую и в то же время такую разговорчивую Луну...
Только ты не можешь всегда понять меня и разделить со мной все мои радости и беды, только ты всегда желаешь мне добра. Конечно, иногда ты сердит, и в это время, как правило, за окном гроза. Но чаще ты добрый. Когда я много думаю о тебе, даже дышать становится легче и кажется, что ты существуешь только для меня! Ты каждый день преподносишь мне приятные сюрпризы и для меня ты создаешь уют, где бы я ни была. Ты достоин того, чтобы ради тебя люди умирали, отдавая жизнь за то, чтобы ты существовал вечно.
И так должно быть всегда.
И я буду любить тебя до последней минуты своей жизни, и, умирая, моими последними словами будут эти: “Я люблю тебя, Мир!” октябрь 1997
... Вот утро. Солнце сегодня не постоянно. Но тепло будет, его будет еще достаточно много. И все еще можно исправить. И может быть, я успею найти того, кому смогу предложить: “Пойдем копить приметы осени.”
Кому мне подарить все это? Осенний город – уютный, притихший, умиротворенный. Этот бал, этот вихрь разноцветных листьев – ветер заочно, по-хозяйски распределяет их: на скамейках, на тротуарах, во дворах. И кажется, что кто-то собрал эти охапки листьев, разложил да забыл унести. Парк становится полупрозрачным, насквозь хрустящим; и откуда-то веет сладковатой гарью – листья жгут. И пока еще не все потеряно.
Осень приучает к себе людей постепенно – весь сентябрь глухо и живо падают каштаны, раскалываясь, обнажая шоколадные лакированные ядра. Небо густеет, становится пронзительно-синим – так бывает только осенью. И только в осенние настороженные сумерки, если посчастливится, можно найти и услышать безупречную тишину.
А этот дождь, когда от зонтов на улицах становится тесно, и кажется, что именно он, такой прохладный дождь, сплотил ненадолго таких разобщенных, таких одиноких людей. Осени покоряешься, как неизбежности, а ведь люди так любят покоряться, когда ничего не нужно предпринимать, и есть маленькая возможность немного поплыть по течению.
А вчера... Эти дымные ароматные ранние вечера, когда озаряются светом городские окна – нарядные, интригующие. Какую удобную, красивую, гармоничную жизнь за ними рисует воображение!
Мне грустно. Я никому не могу подарить все это. Как мне хотелось бы любить того, кто любит меня! А если меня никто не любит? Я хотела бы любить того, кто не любит меня. Чтоб заслужить любовь. Чтоб радостью стало ожидание меня и счастьем – меня обретение. Я бы могла глядеть в чьи-то глаза и видеть в них боль и правду – то настоящее, что не доверяют чужим. Но никто не знает, что я – могла бы!
Поздней осенью мне снится ожидание. Предвосхищение. Я верю, жду и не обретаю. Осень – ты родня мне... Ты так же неприкаянна.
Чем виновата ты? Тем, что ветер и небо твои кажутся злыми? Тем, что солнце ведет себя, как предатель? Мимо тебя тоже хотят проскользнуть – скорее, скорее, дальше, в зиму.
Люди, разве вы правы? Ведь только осенью в нас живет такая яростная, такая жадная вера в то, что будет, обязательно будет ослепительная, счастливая, всепобеждающая весна... М. Некрасова, “Натали” (октябрь 1997) 
Всю неделю светит тебе его улыбка, утешает, поддерживает. Он прошел мимо... Жизнь становится мерзкой, и, вообще, какая разница, умрешь ли ты немедленно или через двадцать лет. И достается Омар Хайам, и в зеркале отражается твоя физиономия, вытянувшаяся от бесплодных мыслей, и тесно сердцу.
Есть один способ – выцарапай его из груди! Вырви! Растопчи! Но он тебе кивнул, и снова от счастья кружится голова, и снова, и снова, и снова... ноябрь 1997
... Я люблю одиночество. Я люблю оставаться одна: залезть в горячую ванну, потом – в теплые носки. Я не люблю включать телевизор и радио. Я не люблю людей в очереди. Я не люблю спрашивать прохожих, который час. Я не люблю покупать жетончики в метро. Я не люблю совещания у начальника и мужа. Я не люблю, когда приезжает свекровь или приходят гости.
Зато мне нравится под нежное мерцание звезд засыпать в мягкой постели, когда никто не сопит рядом. Я люблю просыпаться после
двенадцати, лениво завтракать и долго рассматривать себя полусонную и поэтому по-детски беззащитную в зеркале. Я люблю усаживаться в глубокое уютное кресло и читать детективы или любовные романы, накрывшись старой дубленкой. Люблю наслаждаться тишиной и строить в этой тишине паны на будущее.
Я люблю одиночество из-за общественного транспорта. В лучшем случае мне наступают на ногу и не извиняются, отрывают пуговицы от нового пальто, а на остановке, охая, заходит какая-нибудь бабушка и сгоняет меня с только что занятого места. В худшем случае со мной пытаются знакомиться. Обычно одним и тем же способом.
“Девушка, не скажете, который час?” - и, не зависимо от ответа, - “... А давайте познакомимся.”
Я пробовала “ловить” машину. Но водители начинают со мной советоваться, как им лучше ехать, спрашивать, всегда ли я езжу этой дорогой и не надо ли меня подвезти и завтра. Словом, я давно поняла, что мне нужен личный самолет...
Я люблю одиночество из-за того, что оно не любит меня.
Вы знаете, что делает женщина с мужчиной, который не отвечает ей взаимностью? Она добивается его!
Вот уже второй год тщетно пытаюсь я побыть сама с собой, наедине со своими мыслями и желаниями, оценить, что было в моей жизни, и настроить грандиозных планов на летний отпуск или хотя бы на ближайшие пять минут. Но это очень сложно, потому что у меня есть работа, муж, свекровь, кошка, телефон. А еще компьютер и телевизор, магнитофон и беспокойные соседи сверху...
Кстати, Вы знаете, что делает женщина, если мужчина долгое время не отвечает ей взаимностью? Она бросает его! С. Островская, “Натали” (март 1998)
Здравствуй, мир! Это я. Я уже люблю тебя, потому что ты хороший. Ты ласков, как мамины руки, красив, как лужайка одуванчиков, и забавен, как наш котенок. Мир, дай заглянуть в твои потаенные уголки – осторожно, хоть одним глазком, чтобы мама не видела. Взрослые ничего не понимают. “Не ходи, не трогай, нельзя!” А я просто хочу открыть им тебя, мир, - таким, каким они тебя не знают: яркий, добрый, цветной! Мальчик и... еще мальчик, или Почему я хотела второго сына. ...Этим вопросом меня изводили девять месяцев подряд все, кому не лень: “Мальчика? Но ведь у вас же есть мальчик!” (Помните анекдот о двух друзьях, которые ищут подарок третьему? Ну, когда один говорит: “Давай подарим ему книгу”, а второй отвечает: “Нет, книга у него уже есть”).
Иногда я объяснялась, чаще – отмалчивалась или шутила, наконец, стала грубить, но все это время завидовала женщинам, которые хотели дочку. Их-то никто не спрашивал, почему, а, напротив, услышав слово “девочка”, умиленно улыбались и одобрительно кивали головой. Мне же в лучшем случае доставались лишь сочувственные взгляды.
Даже в собственной семье безоговорочную поддержку я нашла только у одного человека – старшего сына, который за все девять месяцев ни на секунду не усомнился в том, что “мама родит братика”. Тем не менее, в ответ на бабушкин ехидный вопрос: “А если девочку?” он отреагировал достойно и по-мужски: “Что ж... Придется терпеть.” И вот теперь, чтобы моему сыну не пришлось всю жизнь “терпеть”, я, абсолютно далекий от всякой мистики человек, каждый вечер клала руки на живот и внушала себе: “Я чувствую, как день ото дня ты все больше становишься мальчиком.”
И этот метод Флер из “Саги из Форсайтах”, который помог мне в первый раз, опять не подвел – на моем балконе гордо сохнут голубые ползунки. На радостях я даже не обиделась на злобный выпад собственной мамы: “Была бы девочка – ушла бы на пен-
сию, а так...” И на искреннее сочувствие продавщиц из соседнего магазина: ”Ой, а у вас опять мальчик...”
Но главное – каждый день приносит мне новые ответы на этот дурацкий вопрос: почему я опять хотела сына. Да потому что в придачу к своей женской жизни я получила возможность жить мужской жизнью и мужскими интересами. И пусть это называют фрейдистскими комплексами, но я согласна даже на злобных трансформеро – так меня раздражает эта дурочка Барби.
Потому что девочку мне пришлось бы всему учить: красить ресницы, жарить котлеты и выбирать бриллианты. А с моими мальчиками я сама все время учусь – прыгать с тарзанки, играть в бильярд и переделывать испорченный принтер в огнемет.
Потому что капризничать, стервозиться и плакать в моем доме имею право только я, всем остальным можно сказать: “Как тебе не стыдно, ты же – мужчина.”
Потому что когда я вместе с сыновьями покупаю боевики Джеки Чана, мне не стыдно перед продавцом.
Потому что когда старший сын закрывается у себя в комнате с соседской Оксаной, переживать должна мама Оксаны, а не я.
Потому что никто не покушается на мою шубу и гель для душа, зато моему мужу есть кому оставить свою фамилию и свою фирму. (Кстати, о муже – при случае я имею полное право пугать его тем, что уйду к нефтяному магнату и рожу ему наследника – у меня это хорошо получается!)
Потому что если бы не мои сыновья, я бы никогда в жизни не прочитала “Остров сокровищ” и не узнала бы о “черной метке”, зловещем капитане Флинте, дублонах, пиастрах и о том, как скрипит в шторм грог-фок-мачта. А за тот восторг, который вызывают у детей мои духи или мое печенье, приготовленное на скорую руку, я согласно вытерпеть даже еще один взрыв петарды прямо в квартире.
...Наверное, судьба возьмет свое, и мои красавцы-мальчики нарожают мне в свое время много чудесных внучек. Возможно, тогда я полюблю пупсиков и кружевные платьица, а самым увлекательным занятием на свете буду считать завязывание бантиков (я даже уверена, что так и будет). Но пока... Пока я раз-
мышляю над поговоркой: “Один сын – не сын, два сына – полсына, три сына – целый сын” - и думаю, что... А почему бы и нет, в конце концов... И. Пшенишнюк, “Натали” (апрель 1998)
...Я - “морская”, я впитываю море в себя, я люблю его до безумия, особенно штормящее, шумное, с всклокоченной пеной...
Ты говорил, что больше таких глаз, как у тебя, я не встречу. Но вот они, твои переменчивые глаза. Целое море твоих глаз, и конца-края им не видно. Ты говорил, что больше никто не обнимет меня с такой нежностью, как ты... Но еще с большей лаской меня обволакивает море. Тысячами рук. Ты говорил, что никто не скажет мне таких слов, но вот мне шепчет их прибой, каждый вечер с возрастающей страстью. Море тянется ко мне руками волн – не дотягиваясь опадает. Но через секунду оно белыми пальцами ощупывает мою кожу, и вдруг, охватив в могучем порыве, прижимает к вздыхающей груди и уносит – покачивая, убаюкивая, ублажая... Я растворяюсь в море и плыву, как волна, как единое целое с этим живым существом.
А ночью я слышу, как стонет море. Оно зовет меня издалека, протягивая начало имени: “Ма-а-а... - и грассирует посередине – р-р-и-и... - и обрушивает на берег - ...на!”
Наконец, утихает и смотрит вдаль, печально вздыхая, поднимается и опускается его сильное блестящее тело.
А утром, когда море видит меня, бегущую к нему, смеющуюся, загорелую и счастливую, оно в нетерпении начинает перебирать круглую гальку, волнуясь, тяжело дышит, дрожь нетерпения пробегает по воде. Вот он, миг сближения: море отбрасывает лазурное покрывало – входи! Но я стою на берегу, а у ног моих шумит море – произнося твои слова, смотрит твоими глазами. И я сейчас брошусь в его волны почти в беспамятстве, чтобы ощутить
твое объятие.
Бескрайнее море любви.
А вечером, когда я опять ухожу, огромное море в бешенстве колотится о берег, мчится огромными волнами за мной, но поняв, что это бесполезно, начинает плакать. Плачут все глаза моря, и соленые брызни попадают на мои руки, плечи, лицо.
Не плачь, море. Я приду к тебе завтра.
Вечером ты целуешь меня и удивляешься, что я такая соленая. Что я тебе могу сказать?
Что я купалась в море слез? декабрь 1997
Как небо и звезды, как снежные горные вершины, как радуга или северное сияние – непостижимо, соблазнительно, таинственно море.
... Помнишь, на исходе октября, когда с летом было покончено, один из дней подарил слабую иллюзию – такое хулиганское солнце, такой теплый ветер. И мы поехали к морю. Пустые пансионаты с неуместными приглашениями у въездов: “Добро пожаловать”, печальные яхты у дебаркадера. Так тихо, словно человечество покинуло этот рай у воды. Море, серенькое, невзрачное, гостеприимно льнуло к ногам. Кого оно пыталось обмануть? Оно было лишь декорацией к нашим чувствам, к состоянию наших душ. Оно настраивало на лирический, светлый минор, на вечность, на незыблемость.
Встречи с морем – словно наши жизненные вехи. Очень давно, у зеленого, теплого моря, в разгар сезона, когда галька – вперемешку с вишневыми косточками, когда раскаленный воздух пахнет кипарисами и водорослями, когда неторопливый и величественный ропот прибоя перебивает бравые выкрики и неудержимый плеск купальщиков, мама сказала мне: “Вон, по-
смотри, там, на горе: распахнутое окно, белая занавеска на ветру колышется, и мальчик кому-то машет рукой. Давай запомним это мгновение навсегда.” Теперь иногда, под настроение я достаю из недр памяти эту незамысловатую картинку 0 момент счастья, ощущение полноты жизни.
Отпущенные будничными хлопотами, неотложными делами к морю, мы вдруг становимся сентиментально-восприимчивыми к мелочам. Мы начинаем видеть Млечный путь. Нам хочется искупаться в лунной дорожке, которой море в ясные ночи великодушно предоставляет жилплощадь. Мы выходим встречать рассвет, чтобы не пропустить чудо рождения еще одного восхитительного дня. Море как бы диктует нам, что делать, и мы радостно, легко подчиняемся: отваживаемся полетать на дельтаплане, на фоне дурацкого антуража весело позируем назойливому фотографу, покупаем дешевые, бесполезные ожерелья, решаемся взять урок подводного плавания, идем в самый дорогой ресторан. Хочется жить на полную катушку, все испытать, всего попробовать. И запомнить. И научиться, если можно, так жить всегда, чтобы и в будни уметь, желать, находить эти сумасшедшие мелочи... М. Некрасова, “Натали” (июнь 1998)
Если что-то может не сработать, однажды оно обязательно не сработает.
Как сделать великое открытие или эпохальное изобретение: выясни, что, по общему мнению самых авторитетных специалистов, невозможно осуществить – и осуществи это.
Невеста должна быть в два раза моложе жениха плюс 7 лет.
Логика – это не что иное, как организованный способ надежно впасть в заблуждение.
Дисциплина – это самодисциплина, другой дисциплины не бывает.
До неприличности прилично.
Море ласкало нежно и терпеливо, как опытный мужчина.
Он был один, но шансов на успех от этого у него не увеличивалось.
Я сказала, что предпочитаю котов вообще всем мужчинам (от котов проблем меньше).
Он протянул руку и представился: “Василий!” “Иванович?” - по инерции спросила я. “Нет, Васильевич,” - поправил он.
На вопрос, сколько ему лет, Василий Васильевич ответил, что возраста он неопределенного: “Мужчина в расцвете сил, от тридцати пяти до сорока восьми.” “Неужели сорок восемь?” - спросила я. “Нет, что ты.” “Тридцать пять?” - удивилась я. Еще пару минут пококетничав, Василий Васильевич признался, что ему сорок.
На отдыхе многие вещи совершаются не по разуму и желанию, а от скуки.
Самый большой подвиг, на который были способны ухаживающие за мной мальчишки, - это позвонить в дверь и убежать.
Возраст – это столько, на сколько человек себя чувствует, а не столько, сколько получиться, если из текущего года вычесть год его рождения.
Весь вечер я проплакала. Потому что я всегда плачу, когда кто-то уходит, даже если этот “кто-то” - я сама.
Попытка заняться сексом к сексу не привела.
Наверное, ты знаешь, как я люблю тебя, ведь ты отвечаешь мне взаимностью. Ты даришь покой моей душе величием и красотой твоих соборов и церквей, блаженное уединение в тиши твоих улочек и переулков, неутолимую жажду жизни в непрерывной людской суете. А такое количество цветов не смог бы подарить ни один самый пылкий влюбленный.
Ты знаешь все мои тайны и сокровенные желания, лишь с тобой я могу говорить о том, что неведомо никому, и только ты даешь мне силы казаться счастливой, даже когда это совсем не так.
Я хочу всегда быть рядом в беде твоей, мне кажется, что, только отдавая частицу своего сердца, я помогаю тебе пережить печать твою. Сколько раз, уезжая, я пыталась сбежать от собственной боли и бессилия, от предательства и лжи и даже от любви, в надежде, что новая любовь сможет залечить раненую душу. Но ты всегда был мудрее меня и знал, что все мои увлечения пройдут, как зубная боль, а воспоминания об Эйфелевой башне и Соборе Святого Петра, швейцарских Альпах и Венских площадях, голландских коровах и турецких базарах лишь с новой силой дают понять мне, как я люблю тебя. И каждый раз, возвращаясь в твои объятия, я понимаю, что нет на Земле другого места, которому я могла бы быть так благодарна за ту радость и боль, счастье и горе, за эту любовь, за все те, что даришь мне ты – мудрый, величественный и такой родной, город мой. ноябрь 1997 |
|
