|
Еще утром Андрей жаловался ему на эту чинару:
- Серега, зачем вы держите на дворе эти деревья?
- А чем они тебе мешают?
- Не знаю, - признался Андрей. - Наверно, тем, что качаются на ветру.
Сергей не понял. Он уже убедился, что многого не понимает – даже таких простых вещей, как чинара, качающаяся на ветру. Но он не стал делать вид, будто понимает Андрея. Он знал одно: никакая врачебная дипломатия Андрею уже не поможет. А чудес не бывает. Поэтому ему уже ничего не стоило признаться прямо:
- Я не понял тебя. Скажи ясней.
Андрей удивился – такая непонятливость не была свойственна Сергею.
- Первый раз... Что с тобой, Серега?
- Не знаю.
Андрей нахмурился:
- А ты возьми себя в руки.
- Я взял, - сказал Сергей. Он знал, что уже ничего нельзя скрывать от Андрея. Притворяться – значит, кощунствовать. - Я взял себя в руки, Андрей.
“ Только бы голос не сдал. Только бы не сдал голос. Все остальное можно вынести...”
- Серега...
“До самой последней минуты человек надеется, что все обернется хорошо, до самой последней минуты человек верит, что чаша минет его...”
- Что?
- Что-то я хотел сказать тебе.
- А ты вспомни.
“Верит, потому что хочет верить... Но я-то не верю! Не верю, хотя и хочу. Я не он. Я знаю больше, чем он. Я знаю, что чудес не бывает. Поэтому мне труднее, чем ему, хотя умирает он...”
- Ага. Вспомнил. Нинка на меня очень похожа?
- Твоя уменьшенная копия, - не колеблясь ответил Сергей. В другое время он ответил бы иначе. Андрей и это уловил.
- Ты, кажется, раскис, Серега. - Нет, просто устал. Мне ведь тоже положено уставать.
“Что значит – положено уставать? Положен отдых – это еще понятно.”
“Ты же веришь, Андрюша! Так поделись же со мной своей верой! Это мне так необходимо! Ты же видишь, как мне это необходимо! Так поделись же! Никогда раньше я не чувствовал эту необходимость, эту нужду в поддержке друга, я только требовал и ничего не давал взамен! Ты не знаешь, как трудно сознавать это. Ты не знаешь, как это мучительно – запоздало прозревать...”
- Как по-твоему, это хорошо?
- Что хорошо, Андрей?
- То, что она моя копия.
- Наверно, хорошо.
- Мне тоже так кажется.
Он не сказал: от меня что-то останется. Но не любил громких слов. Это было похоже на Андрея. Он никогда ничем не кокетничал. И на пороге открывшейся бездны не кокетничал мужеством. Просто он знал, что это порог, не хотел его, но шагнуть назад было поздно.
И он шагнул вперед:
- Серега...
- Что?
- Возьми газету и прикрой нижнюю половину окна.
- Зачем?
- Не хочу смотреть на эту чинару.
- Где газета?
- Посмотри на тумбочке. Только поскорей.
Сергей достал газету, развернул. Затем подошел к окну и зацепил края газеты за гвоздики от занавесок. Спросил, почти зная, что ответа не получит:
- Так хорошо?
Андрей не отозвался.
- Так хорошо? - сказал Сергей громче.
Андрей не ответил. Сергей сунул руки в карманы, пытаясь отогреть внезапно похолодевшие пальцы. Потом он, не торопясь, снял с окна газету, зачем-то аккуратно сложил ее и положил на подоконник. Он отчетливо сознавал каждое свое движение. Сознавал даже их бессмысленность. Словно то был не он, а кто-то другой, сделанный из ваты, а сам он лишь смотрел со стороны на его движения, трезво оценивая, какое из них имеет смысл, а какое не имеет.
Он все еще стоял спиной к Андрею и смотрел в окно, на двор. Отсюда чинара была видна во весь рост. Что-то в ней изменилось за последние дни. Да, просто набухли почки на ветвях. Незаметные такие пупырышки, как они меняют облик огромного дерева.
“У него, наверно, глаза открыты. Надо подойти и закрыть их,” - подумал Сергей. И, мысленно досказад эту фразу до последнего слова, он повернулся и быстро подошел к Андрею.
Глаза Андрея были открыты. И в них стояли слезы. Последние невыплаканные слезы. Те. Которые он скрывал от Сергея. И которые не скрыл.
Сергей закрыл ему глаза. Потом нагнулся и поцеловал его в лоб. Он был еще теплый. Свет давно погасшей звезды. Последний крик ушедшей жизни. За этим криком – холод бездны.
“Не гневайся, прекрасная земля, за то, что я топтал тебя без пользы...”
И это родное, знакомое многие годы, с самого детства, живое тепло вдруг вернуло его к действительности, будто отогрело его, избавило ото льда, в который он был закован все эти полчаса.
- Андрюшка... - сдавленно вскрикнул он и опустившись на стул, внезапно разрыдался, судорожно дергаясь всем телом и стискивая в своих руках коченеющие пальцы Андрея в последней, бессильной попытке продержать как можно дольше это родное тепло родного ему, измученного, исстрадавшегося тела, не дать этому теплу уйти совсем, раствориться в пустом и равнодушном холоде небытия.
И долго он еще сидел один у смертной постели дорого ему человека, в котором он хотел лишь видеть соперника в любви, бывшего мужа своей жены, но который был его другом до последнего вздоха; человека, которого ему следовало бы ненавидеть, но которого он любил, не желая признаться себе в этом. И ему оставалось лишь казниться сознанием того, что он был жесток и несправедлив к другу... 
Самое главное – правильно поставить вопрос. И ответа искать не придется – найдется сам.
В случаях, когда начинают сомневаться в порядочности людей, либо стреляются, либо стреляют в других.
Если сукин сын считает тебя своим другом, задумайся – не ты ли в этом виноват. Этот человек отличался редкостной мнительностью и к тому же был начитан в медицине - сочетание самое прескверное, какое только можно придумать для больного, а тем более для лечащего его врача. Такие больные самые трудные на свете. Они знают больше, чем все доктора, вместе взятые, а потому не верят им. Они в курсе всех событий, происходящих в медицинском мире - научном и практическом. Дома у них полно популярных брошюр на медицинские темы, начиная от последних данных в области деятельности высшей нервной системы и функции коры головного мозга и кончая новейшим препаратом для лечения насморка. Они доподлинно знают симптомы всех мыслимых болезней и, как правило, неизменно находят их у себя; у них всегда имеются “пока что незначительные, но, конечно, грозные“ признаки рака печени, язвы желудка, инфаркта миокарда, ревмокардита, скарлатины, всех эндо-, спондило-, поли- и прочих артритов. Они идут в поликлинику с одной болезнью, а возвращаются оттуда с двумя, так как в очереди на прием к врачу они успели поговорить с соседом и тотчас обнаружили у себя все признаки его болезни. Они страдальцы, они мученики. Но они же и мучители. От них нет покоя не только домочадцам. Они изводят своими мнимыми болезнями врачей, но никогда до конца не выполняют ни одного их предписания. Они сами назначают себе лечение и настаивают на этом с упорством одержимого и почти всегда добиваются своего: врач, чтобы как-нибудь избавиться от них (“возьми, только отпусти мою душу, ради Христа”) прописывают требуемое, если это сравнительно безобидная вещь, ну, скажем, массаж, кварц, пенициллин и прочее. |
|
