|
В шестнадцать некоторые мои подруги тряслись от мысли, что «никого никогда» не полюбят. Подозревали за собой полную атрофию чувств. В шестнадцать это страшно, в двадцать три – досадно. Забавно. Горько. В зависимости от настроения. 
Раньше я думала, что тоска – это если у тебя кто-то умер или ты лежишь в параличе. Или – и то и другое. На все сто была уверена, что все прочее – вздор. Я ошибалась.
Порой мне кажется, что я в аду. А иногда, когда совсем тошно, я говорю себе, что рай может обернуться тем же адом, если надолго в нем задержаться.
Поначалу мне казалась ужасно трогательной эта манера целоваться при встрече и на прощание. Скорее даже не целоваться, а два раза коснуться щекой щеки – чмок, чмок, привет, как дела. Даже если первый раз видишь человека – чмок, чмок. Откуда эта потребность сократить расстояние? Может, оттого, что Франция такая маленькая? У нас же привыкли держать дистанцию – видно, потому, что в России все так необъятно...
Правда, позднее я поняла – никакого сближения от обмена поцелуйчиками не происходит, это только форма, приятная такая обертка.
Актерская игра - это язык, выучить который невозможно, с ним рождаются. Или - увы - рождаются без него.
- Можно подумать, ты читал Достоевского.
- Начал «Преступление и наказание», бросил. Слишком мрачно. Очень по-русски... Вы любите на пустом месте трагедию разыгрывать. Вы же без драм не можете.
Мудрость чурается крайностей. "Счастье" и "несчастье" - слишком грубые понятия. нужно научиться жить между.
Все-таки дурацкая эта Стефова теория о полосатости жизни. О том, что за «райским блаженством» обязательно последуют «адские муки». Потому что, если ты попал в подлинный рай, никто у тебя его не отнимет. Никто, кроме тебя самого.
Какая нелепость: отказаться от любви, чтобы она не таяла в твоих руках! Не строить дом или пирамидку лишь оттого, что не желаешь видеть, как они падут.
Закрытость - первый признак внутренних проблем.
- Знаешь, нельзя лгать.
- Сама терпеть этого не могу.
- Даже себе нельзя. Не надо думать, что делаешь доброе дело, оставаясь с человеком, которого не принимаешь. Даже если он нуждается в тебе.
- Постой… а как же – насчет того, чтобы полюбить? Ты же говорила…
- Да, все верно. А знаешь, что уйти в такой ситуации – это высшее проявление любви? Не оставаться, унижая скрытым безразличием, привязывая все сильнее, - а освободить… позволить встретить кого-то еще… Женщина всегда ищет своего мужчину, и ты будешь искать. Ты все равно уйдешь, рано или поздно. Беда в том, что может быть поздно - для него.
Ты должна меняться не внешне, а внутренне. Не твое тело, а твое сердце должно научиться петь и танцевать. А чтобы петь и любить, вовсе не надо обладать.
В каждом есть что-то хорошее. Надо только отыскать это, а не отворачиваться.
- Нет, Лиз, было бы в сотню раз хуже. Сперва – гора золотых монет. А потом – пропасть. Потом было бы очень больно. Очень.
Они все сговорились, что ли? Нечто на тему «А дальше?» я уже выслушала от господина Стефана Летюллье.
Это что, тривиальная трусость? Или же – напротив – мужество: мужество отказаться от настоящего во имя будущего? Безмятежного будущего.
Безмятежного ли?
Да что я хотела-то? Лишь руки коснуться. Тронуть пальцем бровь, губы обвести. Скользнуть ладонью по волосам. Именно этого он и сторонился. Этого: нежности. Ведь страсть можно выпить. Нежность – бездонна. И невыносима.
- Исчерпанное опустошает. А не прожитое - остается с тобой. Навсегда.
- Навсегда! Похоже на приговор.
- Навсегда - похоже на чудо.
Это такое счастье - просто любить. Просто желать удачи. Просто помнить.
- Боль – это хорошо. Плохо, когда ничего не чувствуешь. Ну, или когда боли слишком много. Много и – ни к чему. Когда просто больно – это то, что надо.
Я хотела возразить, но она остановила меня:
- О чем ты жалеешь? Что было, то и хорошо. Такой чудный роман.
- Да какой роман, Натали! Мы два года только и делали, что кусались!
- Понимаешь, у вас с Дани есть редкая вещь. Как ни странно, редкая. Это complicite. Подлинное согласие – удивительная вещь. Что бы ты ни делал, ты не боишься выглядеть неприглядным или смешным. Ты знаешь, что любой твой бред поймут и примут… Разве это не похоже на роман?.. И на любовь?
- Натали, любовь всегда заканчивается… ну, этим.
- Верно. Этим она как раз и заканчивается. А так – можно встретиться через двадцать лет с открытым лицом.
- Через двадцать лет!
- Да. И тогда, возможно, вы захотите начать все заново. Вы не сможете иначе.
А если к тому времени ничего не изменится в моей жизни? Если я буду по-прежнему ходить на работу, которая не дорога мне? Буду возвращаться в дом, где меня никто не ждет? Что тогда? Одни воспоминания?
Конечно, они останутся со мной, потускневшие, стершиеся на сгибах, - аккуратные стопочки в памяти.
Но я не буду цепляться за них. Потому что у меня в руках окажется нечто большее. Мудрость, которая приходит с возрастом. И покой, который приходит с мудростью. И еще любовь, что идет следом. Натали говорила – настоящий покой всегда с любовью...
Если вдруг моя жизнь окажется тем, что называют счастливой женской судьбой, она будет тесна мне. Потому что мне нужно чудо. Чтобы было снежно и тепло. И чтобы – как сейчас, когда я стояла и смотрела на хлопья за окном, у меня в сердце был этот покой. Который ценнее семейного уюта. И с ним – любовь – не к кому-то, а ко всему сразу. Та, что полнее страсти.
И я тогда буду уверена, что опавшие листья не менее прекрасны, чем объятие.
Я буду знать: абсолютно все в мире похоже на чудо, когда ты мудр.
Когда ты любишь его, этот мир.
Когда любишь.
Какая разница, кого любишь, если любишь.
Говорят, это неромантично – когда друг становится твоим возлюбленным. Ты знаешь его вдоль и поперек, тебе нечего познавать, нечего завоевывать. А я вот думаю: это же такое чудо, когда человек преображается у тебя на глазах, он начинает говорить тихо и мягко – как никогда раньше; он убирает прядку волос с твоего лица – нежно как никогда. Ты не ждешь от него подвоха. Ты еще тогда, давно, приняла его. И пусть в твоих руках – синица. Но самая прекрасная синица на свете... Может, мой путь в любовь – как раз через дружбу. Чтобы – тихое чудо, а не сногсшибательный фокус. Чтобы – поток света, а не атомный взрыв. Было все: и фокусы, и взрывы. Только настоящего счастья – не было.
В мечту не лезут со страховкой.
- … А тут – настоящий мальчишка. Это потрясающе, Лизка.
- Что этакого-то…
- Искренность. Первозданностью восприятия. Ведь он всему верит. И он не сравнивает.
Я подумала, что не сравнивают только на начальном и конечном этапах: сперва не с чем, а потом незачем. Все равно все на одно лицо. Если это можно назвать лицом. |
|
