Из писем Олегу Меньшикову: “Я имела честь лицезреть два ослепительных явления: Меньшикова в роли Чацкого и всех, кого можно, в роли зрителей. Меньшиков был просто роскошен. Чацкий его был недостижимо умен и блестящ, так, как, собственно, умен и блестящ сам Меньшиков. Он изыскан до великолепия, искрометен до умопомрачения, речь его столь выразительна, а движения столь легки и изящны, что примерно на двадцатой минуте спектакля у меня появилось неистребимое желание, чтобы все остальные со сцены ушли навсегда, а Меньшиков сыграл бы все роли сам.”

Из писем Сергею Безрукову: “Милый Сергей, никто не радует мое сердце так, как радуете его Вы! Зная, что вас любят многие, мое признание – какая-то нелепость. И я клянусь, что все это пишу не я, а мое влюбленное сердце. Вот глупое сердце! Оно даже не понимает, что выбрало безнадежность. Оно любит в Вас все: Вашу улыбку, и Ваш талант, и Ваш голос, и Вашу энергию. Оно знает про Вас все, потому что оно Вас чувствует. Но оно – скромное сердце. На Ваше недолгое внимание оно ответит: ”Мне ничего от тебя не надо, лишь бы ты был.”

Ты стоишь под дождем, глядя на светящиеся в городской темноте окна кумира. Там, за кремовыми шторами, тепло и уютно, и кумир в халате и тапочках пьет чай. Но тапочки – атрибут реальной жизни, а ты думаешь о высоком. И ты завтра мелком распишешь именем любимого асфальт перед его подъездом или напишешь сто открыток к дню его рождения и на каждой нарисуешь номер своего телефона. Он не позвонит.

Н. Москальонова